Меню
16+

«Знамя». Газета городского округа город Чкаловск Нижегородской области

27.01.2014 11:58 Понедельник
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 07 от 25.01.2014 г.

70 лет полному снятию блокады Ленинграда

27 января ветераны Великой Отечественной войны и вся страна чествуют награжденных медалью «За оборону Ленинграда» и знаком «Жителю блокадного Ленинграда». В этом году они получают поздравления в связи с 70-летием снятия блокады Ленинграда. Блокада Ленинграда длилась 872 дня — с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года. Блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 года. Осада же города вражескими войсками и флотом продолжалась до сентября 1944 года. За массовый героизм и мужество, проявленные защитниками блокадного Ленинграда при защите Родины в годы Великой Отечественной войны, Указом Президиума Верховного Совета СССР 8 мая 1965 г. город был удостоен высшей степени отличия — звания «Город-герой». В Чкаловском районе проживают два участника обороны Ленинграда Антонов Василий Иванович и Чапуровский Анатолий Иванович, жители блокадного Ленинграда Цикалов Юрий Константинович, Лощилова Антонина Андреевна и Пакина Ольга Николаевна.

Словно в продолжение проекта по поиску последнего пристанища наших героев-земляков, погибших в годы Великой Отечественной войны, проводимого редакцией газеты «Знамя», на наш адрес пришло письмо от жителя  г. Чкаловска В.Д. Семенова. Дело в том, что он также в свое время занимался поисками могилы отца, погибшего в 1943 г. при обороне Ленинграда под Мгой. О своей поездке на место жестокого сражения, где пал смертью храбрых его отец, В.Д. Семенов написал рассказ.

По следам войны 

  Рассказ.

 

         ШЕЛ июль 1968 года.

         Солнце щедро изливало свою благодать на землю. Стояла необычно долгая для прибалтийских мест сухая жаркая погода. Дождя, говорили, не было уже две недели.

Сняв с себя рубашку и майку, оставив на плече лишь неразлучный фотоаппарат «Зоркий», я уверенно шел вдоль полотна железной дороги и внимательно смотрел по сторонам. Сзади осталось село Апраксино с перроном пригородной электрички, а где-то в километре впереди вправо
должна пойти по насыпи проселочная дорога. Маршрут довольно подробно был рассказан мне час назад. Предстояло пройти по незнакомым местам около восьми километров.  По обе стороны рельсового пути под откосом росли высокие кусты тальника,  ивняка,  а меж ними то и дело поблескивала вода, подернутая пленкой болотной тины. Пройдя полкилометра и все время пытаясь приноровиться к неудобному расстоянию между шпалами, я постепенно отвлекся от окружающего...

Трудно точно сказать, как возникла идея этой поездки. Может повлияли телевизионные выступления популярного в те годы журналиста и писателя Смирнова С. С. с  рассказами о живых и погибших, но воскрешенных им,  ранее неизвестных героях Великой Отечественной войны, или подействовали торжественно проводимые с 1965 года праздники Победы, когда начали повсеместно возводить обелиски, памятники, мемориалы в честь советских людей,  отдавших свои жизни в боях с фашистами.  А, может, позвала в путь неожиданная беседа, с модельщиком литейного цеха судоремонтного завода Муравьевым А. А., рассказавшим о встречах с отцом на Ленинградском фронте летом 1943 года незадолго до его гибели.

Вероятно все эти причины вместе, подкрепленные смутными и отрывочными воспоминаниями детства о живом отце, о его сборах на фронт, о письмах с войны, зачитанными матерью до дыр, с расплывшимися от ее слез буквами, о вырезке из фронтовой газеты с фотографией отца в составе минометного подразделения,  возбудили меня.

 Зародилось сначала смутное, но потом все более сильное и настойчивое желание поехать туда, где отец воевал, откуда прислал свои последние письма и где пал, сраженный смертельной раной от осколка фашистской мины. Поехать, чтобы побродить, если не на том месте, то хотя бы около него, увидеть землю, ставшую его прахом, вдохнуть воздух тех полей и отдать сыновний долг священной его  памяти.

Ехать! Но куда? Где он погиб? В Чкаловском райсобесе вместе с работницами отдела была просмотрена высокая  стопа толстых томов старых пенсионных бумаг, хранящихся с военных лет. Вдовам, имевшим детей, на основании похоронок, приходивших с фронта, отделом социального обеспечения оформлялась государственная пенсия. Получала такую пенсию и мать на своих четверых малолеток. Работницам райсобеса не впервой было искать среди этих кип бумаг документы давно прошедших событий. Был найден и нужный мне пожелтевший от времени листок, но в нем только: «...погиб на сопке Мгинского района».

— Поди, поищи сопку в Мгинском районе, — подумалось мне с горечью. — Неужели нет более точных сведений? Обращусь в военкомат. Может у них найдется что-нибудь.  

  -Сколько лет прошло! Что вы раньше думали?  - проворчал, в ответ на мою просьбу, работавший в военкомате за кого-то из отпускников ветеран войны пенсионер Копкин Г. И. Но, спросив в каком году пришло извещение с фронта, начал деловито и сосредоточенно двигать ящики картотеки, перебирая в них бумаги. Пока Копкин работал, я, пытаясь скрыть свое волнение, осматривал помещение: шкаф с картотекой, ящики, окно, стол, два стула, над столом карта европейской части СССР.

-Ну вот, что-то нашел, — послышался сосредоточенный голос.

Стали читать вместе маленький листок бумаги с печатью:

"...ваш муж, наводчик ПТР Семенов Дмитрий Петрович, убит
7 августа 1943 года, похоронен на сопке западнее 700
метров деревни Вороново Mгинского района Ленинградской области.

Командир части Полевая почта 29156-К. Лейтенант Зотов И.».

-Так я  воевал совсем недалеко oт этого места!  Был ранен в этом  районе, под деревней Карбусель! — вскрикнул Копкин.

Сколько сразу воспоминаний! Куда девался ворчливый тон. Полезли на стол смотреть на высоко подвешенной карте Ленинградскую область, станцию Мга, обсуждали, как туда лучше проехать.

-Да! В июле — августе 1943 года у станции Мга шли тяжелые бои. Блокада Ленинграда была уже прорвана, но снабжение города продовольствием и боеприпасами было еще плохое. Станция Мга — важный узел железнодорожных линий на Ленинград, Волхов, Гатчину и Калязин — оставалась в руках врага. Мга и весь район были освобождены от фашистов только к 21 января 1944 года,  - вспоминает ветеран.

Расставаясь, Копкин пожелал мне удачи.

И так, конечная цель ясна:  Ленинград — МГА — деревня Вороново — семьсот метров на запад — сопка. Это уже не иголка в стоге сена.

Желание ехать туда, увидеть своими глазами станцию, деревню, где шли смертельные бои за жизнь моей страны, за жизнь моего народа и за мою жизнь стало неодолимым, жгучим, стойким. Оформление отпуска, сборы в дорогу, хлопоты с билетами, устройство четырехлетнего сына — все это заняло неделю времени.

Вагон поезда мерно покачивался, постукивая колесами на  стыках рельсов. Мимо окна купе проплывали поля, леса, реки, деревни, села, поселки, города — и везде строительные краны, как будто поезд шел по непрерывной строительной площадке.

На меня нахлынули воспоминания военных лет: заклеенные крест-накрест полосами бумаги стекла в домах, электрическая лампочка в 25 свечей, горящая зимой от шести до девяти часов вечера,  и далеко не каждый день. Вспомнил наплыв беженцев из Москвы и Подмосковья, рытье траншей под огневые точки  на волжском откосе против районного Дома культуры им. В П. Чкалова, сооружение противотанкового рва в районе села Сицкого и где-то дальше.

Перед глазами встала тридцатичетырехлетняя малограмотная мать с четырьмя детьми, шьющая зимой на дому брезентовые ремни для  военных  волокуш к пулеметам, госпиталь  для раненых в Д.К. им. Чкалова,  где она работала санитаркой.

Отчетливо вспомнилось, как исчезали из дома скатерти, клеенки и другая нехитрая домашняя утварь вместе с матерью в долгие голодные зимние дни и, как по волшебству, появлялись на столе после ее возвращения картошка, лепешки из ржаной муки, куски из жмыха льняного семени. Словно наяву почувствовал горечь противных лепешек из сушеных картофельных очисток, которые приходилось есть в голодные весенние дни.
Вспоминалось ощущение большого, еще не осознанного мною горя при виде матери, плачущей ночью над похоронкой на мужа.
Память воскресила незабываемо радостное настроение в день 9 мая 1945 года, когда в пять часов утра, вместо обычного шести, зазвучало радио, сообщили, что работают  все радиостанции Советского Союза, и передали о долгожданной Победе над Германией. Ликующие люди выходили на еще спящую улицу, поздравляли, обнимали друг друга, спешили сообщить эту новость тем, кто еще, может быть, ее не знает.
ВМгу мы с женой по-
    ехали сразу после прибытия в Ленинград, пересев с поезда на поезд, не успев сдать чемодан в камеру хранения: электричка отходила через минуты с этого же вокзала, расстояние — 50 километров, это час езды. Решили, что отдохнем вечером, когда вернемся обратно в Ленинград.
Еще дома, обдумывая мысленно свой маршрут, я решил, что в первую очередь обращусь в Мгинский городской Совет. Так и сделал. Поселковый Совет (Мга оказалась поселком городского типа, а не районным центром, как значилось в извещении) находился в ста метрах от вокзала, и я вскоре беседовал со своим однофамильцем, председателем исполкома.
Кнам часто приезжают
        люди издалека, родственники погибших солдат и командиров, чтобы отыскать их могилы. Делами по перезахоронению останков погибших воинов занимается у нас специально выделенный для этого человек, подполковник в отставке товарищ Лапинский Владимир Федорович. Его сейчас нет. Он выехал по делам в районный центр, город Тосно, приедет к вечеру. А вы сходите пока на Мгинское кладбище, где находятся братские могилы, посмотрите, нет ли там фамилии вашего отца.
Путь был недалек, ведь и сам-то поселок невелик — тысяч десять населения. Три огромных холма братских могил, расположенных у входа на кладбище, приковывали к себе внимание любого, даже случайно проходящего мимо человека. Четкость линий, обилие цветов, венков с надписями от поселковых организаций, жителей поселка, родственников погибших — все подчеркивало глубокое уважение к праху захороненных здесь героев-бойцов, с честью выполнивших свой долг в момент смертельной опасности Родины. У каждой могилы установлена мемориальная доска, на которой золотыми буквами выбито: «Здесь среди воинов, погибших под Мгой, захоронены...» — и далее следует перечень фамилий с инициалами и воинскими званиями. Отца в списках не было. Долго стояли мы у этих могил с обнаженными головами, не проронив друг другу ни слова...
День клонился к вечеру, когда мы вернулись назад. На скамейке у поселкового Совета сидел, разговаривая с женщиной, мужчина на вид лет пятидесяти шести, в гимнастерке и брюках военного покроя, в хромовых сапогах. Нам сказали, что это и есть Лапинский. Я подошел, представился, коротко рассказал о цели своего приезда. Женщина на скамейке встрепенулась, подняла голову:
- Я тоже приехала сюда, чтобы найти место гибели и захоронения моего брата, воевавшего в этих местах. Приехала издалека, с Кольского полуострова, от границы с Норвегией. Но у меня, к сожалению, нет на руках документов с указанием места, где он был похоронен. Напишу сестре, у которой хранятся все бумаги, и на будущий год обязательно вновь приеду сюда. А вам я желаю удачи в поисках, — она быстро распрощалась и ушла.
Мы присели. Помолчали. Сосед взял мою выписку из фронтового извещения, сделанную в Чкаловском военкомате, не спеша прочитал ее.
- Захоронения мы производим не только здесь, но еще и в районном центре — городе Тосно. Нужно узнать, не значится ли ваш отец в списках там?
Зашли в поселковый Совет. Позвонили. В списках не значится.
Становясь понемногу более разговорчивым, Лапинский нашел в столе старую порванную и тщательно подклеенную фронтовую «двухверстку» — карту бывшего Мгинского района и Синявинских высот, найденную, как он пояснил, в планшете перезахороненного им лейтенанта, и указал на ней расположение деревни Вороново.
- Большое село, — отметил я вслух, определив на глаз по «двухверстке».
- Было, — коротко и глухо ответил Лапинский. — Там теперь пусто. Одна трава растет.
- А как бы мне туда найти дорогу?
- Недавно пастухи в лесу нашли захоронение наших солдат. Я завтра поеду осмотреть место. Могу взять вас. Это немного по пути.
День был уже на исходе, нужно было возвращаться в Ленинград.
 В девять часов утра следующего дня я вновь приехал в Мгу. Лапинский пришел озабоченный и заявил, что его срочно вызывают в Тосно, со мною ехать не может и вкратце рассказал маршрут к деревне Вороново: две остановки на электричке до станции Апраксино, далее полтора километра вдоль полотна железной дороги, затем направо по заброшенной насыпи километров семь до ориентира — сторожевой вышки лесника, а дальше спросить на месте....
…Погруженный в воспоминания, я не заметил, как прошел по шпалам железной дороги уже километра два.  Станция Апраксино скрылась из вида, а вправо никакой дороги не встречалось. Пройдя еще минут десять вперед, решил вернуться и быть более внимательным. Сбоку дороги, под откосом, попался на глаза какой-то странный предмет бурого цвета, цилиндрической формы, с ребрами-пластинами к одному концу. Я спустился, поднял его, осмотрел: металлический, ржавчина слетает слоями. И вдруг стрельнула в голове догадка: хвостовик от мины! Неужели он пролежал здесь двадцать пять лет? Сознание с трудом примирялось с фактом. Я на ходу бережно завернул находку в газету, а затем в рубаху, которую нес в руках.
 Вдали вновь показалось Апраксино. А вот и поворот, и насыпь, и проселочная дорога. По сторонам дороги опять сплошные кусты, а под ними вода. Идти тяжело. Нещадно палит солнце, иссушившее землю на дороге и превратившее ее в десятисантиметровый слой пыли, взлетающей облачком вверх при каждом шаге.
Минут через двадцать со мной повстречались два паренька, оба лет тринадцати, вахлачки. У одного через плечо на ремне перекинута хозяйственная сумка с запором-молнией, другой ведет в руках велосипед «Подросток».
- Далеко ли, ребята, до деревни Вороново? — спросил я.
- Километров шесть, — ответил один из них, — только там нет ничего. Пустое место.
- А вы, дядя, фотокорреспондент, да? — задал вопрос другой паренек, успевший моментально осмотреть меня с ног до головы.        
Вкратце рассказав, кто я и откуда, попросил их в свою очередь проводить меня до деревни. Ребята переглянулись.
- Проводим, что ли, Гриша? — предложил паренек с велосипедом. — Все равно делать ведь нечего.
- Давай, проводим, — согласился  другой.
Идти сразу стало веселее, познакомились. Фамилия у Гриши — Самодеенков. Велосипедист назвался Сережей Ивановым. Проводники оказались ребятами толковыми и хорошо знающими эти места, хотя оба были ленинградцами. В Апраксине у них были родственники, у которых они проводили свои каникулы. Дорога сначала была однообразной: пыльная насыпь, по сторонам болото. Я присматривался к ребятам.
Гриша держался самостоятельно, смело, голову держал чуть вбок, говорил свободно, как взрослый. Его взгляд показался мне немного странным: один глаз всегда смотрел прямо, не мигая, другой был подвижен, в нем горела хитрая искринка любопытства. Он сообщил мне, что перешел в седьмой класс, что ему хочется поступить в техническое училище и выучиться на слесаря-лекальщика.

Сережа был мальчиком немного задумчивым, серьезным. Он тоже поделился своей мечтой — после школы поступить на завод «Русские самоцветы»: он был там однажды и поразился красотой природных минералов и искусством мастеров по их огранке.
  Милые мои мальчишки! Разговаривая со мной, они то и дело убегали то вперед, то в сторону, то отставали. Им везде нужно было сунуть нос, посмотреть, проверить, потрогать.
  — Дядя Витя! Мы вам сейчас дот железобетонный покажем! Во время войны он всю эту дорогу простреливал!
И верно, за поворотом показался мостик над ручьем, а под ним две толстостенные железобетонные трубы, поставленные вертикально, с окнами — амбразурами и прямоугольным вырезом — входом. Я посмотрел через окно-амбразуру: дорога и ее окрестности видны отлично. Сразу запахло сорок третьим годом. Вот там, мелькнуло в голове, цепи наших солдат залегли. Попробуй достать врага здесь, когда он головы поднять не дает.
—А вот здесь стоял немецкий пулемет. Смотрите, сколько гильз, — слышится вновь через двести метров пути. Под песчаным бугром и на бугре валялось несчетное количество позеленевших от времени латунных цилиндриков. Я начал собирать их и рассовывать по карманам, чтобы привезти домой. Ребята смотрели на меня с удивлением.
 - Да зачем вы берете это? Здесь такого добра полно. Захватите на обратном пути. Вот возьмите лучше пулеметную ленту. — И Сережа подал мне найденную им тут же рядом обрывок ленты с вложенными в нее гильзами и патронами.
 - А вот здесь стояла немецкая полевая кухня, — кричит издалека убежавший вперед Гриша. — Смотрите, сколько банок из-под консервов валяется.
 -А вот немецкий сапог. Вот какими шипами на подошвах топтали гады нашу землю!
 -А здесь начинаются траншеи. Видите, длинная канава, а за ней все колючей проволокой опутано. Немцы там мины ставили. Сейчас мин нет — саперы все убрали.
Колючая проволока, извиваясь огромными змеиными кольцами, витками уходила далеко в сторону,  параллельно канаве-траншее, скрываясь в кустарниках и подлеске. Болота давно остались позади, а здесь была сухая земля с песком, заросшая травой по пояс и редковатым перелеском. На фоне мира и спокойствия зияющей раной показалась мне эта голая, незарастающая земля траншей и эта колючая проволока. Я молча стоял потрясенный всем увиденным здесь,  через десятилетия после того, как в этих местах отгремели бои.
 -Дядя Витя! Угадайте, чья это каска: немецкая или русская?
  В руках у Сережи была заржавленная железная солдатская каска с пробоиной на боку. Чья это каска — я сказать не смог, но мой проводник тут же великодушно пояснил, как нужно определять ее принадлежность и в чем заключаются основные отличия.
 -Да мы еще не одну каску найдем по дороге, — пообещал Гриша.
  И верно, мы нашли в пути не менее десяти касок немецких и русских, сохранившихся и полуистлевших.
 -Скоро будет река Назия, —предупредил меня Гриша.  — Там раньше немецкая машина подбитая стояла. Если ее еще не убрали, мы вам покажем.
  Спуск к реке был довольно крутым, но все же проезжим для автомашин. Речка неглубока, чуть больше чем по щиколотку, метров пятнадцать шириной, с твердым песчаным галечным дном. На противоположном берегу у самой воды, метров семьдесят правее брода, лежали два позеленевших цилиндрических продолговатых предмета.
 - Гильзы от снарядов. Немецкие, — ответил на мой вопрос один из спутников.
    За рекой на горе, на расстоянии восьмидесяти или девяноста метров один от другого стояли два старых дома. От одного из них навстречу нам неспеша шел мальчуган лет восьми.
У реки было прохладно. Сняв башмаки, мы перешли брод. В фотоаппарате кончилась пленка. Я сел на огромную каменную глыбу, оказавшуюся, как позже выяснилось, остатком от опоры моста через Назию, чтобы перезарядить свой «Зоркий». Мои спутники познакомились с мальчуганом, начали втроем исследовать дно речушки, складывая находки на валун, торчавший из воды.

      Когда фотоаппарат был вновь приведен в боевую готовность, на валуне уже  лежали длинная деревянная ручка от немецкой гранаты, стальная ось с ведущей зубчатой звездочкой от танкетки, истлевшие остатки каски, пустой корпус крупнокалиберной мины, проржавевшая солдатская кружка, остатки металлического ранца-пенала от боевого снаряжения — дно реки было усеяно металлом. Не меньше оказалось его и там, наверху, когда мы поднялись на гору и пошли к одному из домов, где в огороде работала пожилая женщина. 
     Подход к дому был аккуратно вымощен «подручным» местным материалом — теми же осколками от снарядов и мин, хвостовиками от бомб, торцами снарядных гильз. Если бы в этот момент в руках мог оказаться магнитный компас, то его стрелка наверняка повернулась бы не на север, а в сторону этой своеобразной металлической мостовой.
Два злых пса на цепях стали усиленно облаивать нас, видя, что мы приближаемся к недозволенной зоне. На их лай вышла хозяйка лет шестидесяти, с сединой в волосах, еще довольно крепкая и бодрая женщина, назвавшаяся Лапиной Евдокией Семеновной.
     -Скажите, далеко ли до деревни Вороново?— сразу спросил я.
     -Да вот за этими кустами, — ответила она после долгого изучающего взгляда и махнула рукой в сторону зарослей, что были примерно в полукилометре.
      Сели на завалинку дома, поговорили.
      Оказалось; что Евдокия Семеновна коренная жительница этих мест, здесь жили ее родители. На месте двух старых домов на берегу речки до войны стояло старинное и богатое село Поречье дворов на двести. Были в нем и школа, и больница, и церковь, и магазин, и клуб. Все смела война. Сама Евдокия Семеновна вдоволь отведала неметчины. В 1942 году ее вместе с другими женщинами и детьми угнали в восточную Пруссию, где всех раздали юнкерам и помещикам в качестве бесплатной рабочей силы. Унижения, рабский труд, голод и холод, одиночество пришлось изведать этой женщине на чужбине, пока не освободила ее Советская Армия. И какие поистине неизведанные силы таились в душе ее, если, пройдя сквозь все невзгоды и страдания, она вновь вернулась в свои родные, разоренные дотла, места, починила уцелевшую избу и живет, прочно пустив глубокие корни в землю своих предков!
      — А не проводите ли вы меня до Воронова? Там похоронен отец, — попросил я, рассказав коротко о себе.
        Евдокия Семеновна быстро поправила на голове платок, прижала дверь дома колом вместо замка и уверенно направилась по тропинке, которая все время петляла по полю, заросшему травой выше колен. Слева и справа через каждые четыре—пять метров показывались круглые ямы, глубиной полтора — два метра и диаметром около трех с половиной метров.
        — Все поле в воронках от снарядов и бомб, — пояснила Евдокия Семеновна.  — Пахать оно не пригодно. По нему не то что трактор, лошадь с плугом не пройдет. Вот потому и людей здесь мало живет.
          Тропа пропетляла по кустам, вывела на небольшой пригорок...
        — Вот вам деревня Вороново — сообщила Евдокия Семеновна.
       ...Перед глазами было обычное поле, поросшее травой. Кое-где стояли одинокие обрубки — пеньки с побегами тонких ветвей. Тут и там виднелись клубки колючей проволоки. Вдоль поля проходила какая-то непонятная широкая полоса, где трава была выше и гуще.
        — Это дорога деревенская так заросла. Видите пеньки? Это деревья когда-то у домов росли.
          Евдокия Семеновна повела нас дальше влево к видневшемуся перелеску, на пригорок.
         -Вот и могилки. Одна, вторая, третья, четвертая. Здесь голова, а здесь ноги. Их всегда клали головой к дому, на восток, — указала проводница на небольшие холмики.
          Над одной из могил росло молодое деревце — ольха. Кто они, эти безвестные солдаты, похороненные здесь на поле боя двадцать пять лет назад? Я сориентировался по солнцу — деревня осталась от нас на востоке метрах в семистах. Все стояли молча, склонив головы.
         «-...О том, что здесь творится, могу рассказать в таком эпизоде. Вчера мы ходили в атаку. На исходный рубеж пробирались через сосновую рощу. Деревья, как свечи. Не просто роща, а корабельная роща. Перед атакой была артподготовка. Немцы ответили тяжелыми орудиями. Когда мы возвращались обратно, вся эта роща лежала ничком»... — писал отец в своем предпоследнем письме.
          -Так вот ты где лежишь, отец! Ты слышишь, я пришел к тебе, твой сын, который видел тебя в последний раз восьмилетним мальчишкой! Ты водил меня на свой завод, в свой цех, катал на пароходе, носил на руках, мечтал дать своим детям образование. Так знай, погиб ты не напрасно. Пусть  ты не дошел до Победы, отдав во имя ее все, что имел, но мечты твои полностью сбылись. Дети твои  выросли,  получили образование, а сын работает на твоем родном заводе.
        ... Я не помню, сколько простояли мы у могил, погруженные каждый в свои думы. Из воспоминаний и скорбных чувств, подкатывавшихся жестким комом к горлу, вывел меня голос Евдокии Семеновны.
        -Возьми с могилки щепотку земли. Привезешь домой — отдай матушке. Смотришь, у нее на душе полегчает, как узнает, где он лежит.
         Отделив кусочек земли вместе с травой, растущей на могиле, я осторожно завернул ее в пакет из газеты. Мои проводники — ребята сели чуть в сторонке. Евдокия Семеновна пошла к себе домой. А я начал работать у могил, пытаясь хоть как-то облагородить их.
         В обратный путь мы отправились часа через два, когда солнце стало основательно клониться к западу.
         -Дядя Витя, приезжайте к нам завтра снова! Поедем на Синявинские болота, там еще не такое увидим. Мы знаем, в одном месте немецкий танк застрял в трясине,  покажем вам, — приглашали Гриша и Сережа, когда мы расставались на перроне электрички в Апраксине.              Купив ребятам на прощание гостинцы, в последний момент перед   расставанием я потихоньку спросил Сережу, почему у Гриши такой странный глаз.
         — А он у него стеклянный. Он однажды трофей хотел разрядить — патрон немецкий, а тот возьми и разорвись.
           Вот как жестоко огрызнулась война через двадцать пять лет после ухода с этих мест.
           На следующий день я вновь приехал во Мгу. Встретившись с Лапинским, рассказал о своей находке в деревне Вороново и просил организовать перенос найденных останков солдат в братскую могилу, что и было мне обещано. Лапинский попросил выслать фотографию отца для организованного мгинскими юными следопытами музея воинской славы.
    Я выполнил его просьбу. А в моем шкафу среди книг и бумаг хранится сейчас письмо В. Ф. Лапинского, в котором он сообщал: «...Ваш отец Семенов Д. П. внесен на мемориальную доску братской могилы, образованной после очередного перезахоронения». Он прислал мне и фотографию с видом на эту братскую могилу.
    В домашнем рабочем столе долго хранились как реликвии трофеи, подобранные по дороге мною и моими спутниками: две ржавые пулеметные ленты со стреляными патронами, осколок русской «лимонки» и наполовину разложившийся патрон немецкой сигнальной ракеты. Лет восемь назад я все это выбросил в прорубь, чтобы не огрызнулась проклятая еще раз, оставив только простреленную, пробитую осколками каску и две пустые винтовочные гильзы с пулями.                                                    
    Неизгладимый след оставила в памяти Ленинградская земля, израненная, истерзанная снарядами, бомбами, изрытая траншеями, заваленная колючей проволокой, напоминающая собой тело ветерана войны, несущее ее следы -  рубцы, швы, ожоги, а порой и хранящее в себе металл, оставшийся в человеке до конца его жизни.


                                                                Семенов В.Д. -  инженер завода им. Ульянова (Ленина).
                                                              г. Чкаловск ,  Нижегородской обл.,
                                                               ул. Инженерная, 4, кв.104, т.41717.                 


После 1968г. я трижды бывал в Мге и на местах боев отца.  На поселковом кладбище увеличилось количество братских могил – результат работы поисковых отрядов на местах боев. На них мемориальные доски с именами и воинскими званиями захороненных. Все это окружено венками и цветами от организаций,  учреждений, школ, родственников. В последний  раз в 2009г. ездил из Нижнего Новгорода на автомашине со старшим сыном и его женой. Он нашел в интернете карту автодорог Тосненского (ныне Кировского) района, в который теперь вошел Мгинский район,   реку Назия на ней. Путь отличался от первого – пешего. Но до речки все равно километра три шли пешком по еле видной дороге на  заросшем густой травой и кустами поле.  В руках мы поочереди несли заготовленный еще  ранее в Ленинграде  венок с памятной лентой, чтобы положить его в поле на месте гибели отца  и деда.   Вдоль дороги на нашем пути повстречались небольшой навес со сколоченным досчатым столом и врытыми вокруг его скамьями для отдыха, могильный холмик с крестом, сбитым из местного подручного материала,  с простреленной каской на его вершине,  с кучкой собранного окрест боевого металлолома -  видимо не только мы ходили этими дорогам боев в поисках их следов. 
     Речка Назия оказалась довольно быстрой, глубиной местами почти до колена и холодной. Правый ее берег был низким топким, заросшим кустами и высокой травой, левый — высокий,  почти отвесный,  из известнякового плитняка.
      Метрах в двадцати от высокого  берега речки  увидели  большой гранитный монумент коричневого цвета  с надписью:  «Здесь. в районе р. Назия, бывших деревень  Вороново и Поречье в сентябре 1941г. Советские войска остановили врага, рвавшегося на восток и удержали рубежи обороны до разгрома немецко-фашистских войск под Ленинградом 27января 1944г».  На верху  монумента лежали пять ржавых искореженных,  пробитых   солдатских касок. У его основания была куча из снарядных гильз, мин, другого военного железа, покрытых толстым слоем бурой ржавчины. Очевидно, что все это было собрано предыдущими посетителями этих мест в ближайшей округе.
     Слева в дали виднелись  два бревенчатых дома, окруженных оградой из жердей – бывшая деревня Поречье. Мы пошли правее метров девятьсот, нашли бугорок, сели, помолчали, выпили по рюмке поминальной водки, осмотрели прощально округу и пошли обратным путем. Дороги не было, шли по заросшей  по пояс целиной, то и дело проваливаясь в ямы – следы от снарядов  и мин.
     Венок несли назад –  решили положить его  к подножию монумента на правом берегу реки.  На монументе была выбита надпись: «Здесь на р. Назия 286С.Д. (994, 996,998 С.П. и 854 Арт. Полк) остановили немецкие войска и вели с ними упорные бои до января 1944г.»...
Кольцо блокады Ленинграда было  прорвано между Шлиссельбургом и Синявиным 12-30 января 1943г. Но железная дорога через Мгу на осажденный   Ленинград оставалась в руках врага. Попытки освободить важную дорогу  в феврале – марте 1943г. не достигли цели. В  июле – августе на Мгинском выступе советские войска нанесли тяжелое поражения вражеской 18 армии и не допустили  переброски войск противника на другие фронты.
 Окончательно блокада   была снята 26 января 1944г.  В честь этого 27 января в Ленинграде и в Москве был дан салют из артиллерийских орудий.
                                                                           Семенов В.Д.
                                                                           20.01. 2014г.  


Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

376